– Андромеда? Но ведь это женское имя… А, вы имеете в виду, что судно называется «Андромеда»… А почему три? «Сколько ни три, чище все равно не станет»,— подумал он про себя.

– Да, сэ', судна,— сказал юноша, счастливый, что круг диалога замкнулся.

Питер вытер лицо и шею и без того уже мокрым платком и попробовал начать разговор по новой.

– Моя пассажир,— сказал он, тыкая в себя пальцем и стараясь выглядеть как можно глупее,— моя хочет в каюту… Моя хочет, чтобы моя багаж отнесли в каюту… Моя хочет холодного лимонада… Моя пассажир, понимаете, нет?

– Моя Андромеда-три,— повторил юноша, очевидно изумившись, как это белый господин не понимает самой

элементарной вещи.

К счастью, прежде чем Питер успел призвать Всевышнего, чтобы тот поразил оболтуса на месте ударом молнии, на палубе неожиданно возник сам капитан. Исходивший от него аромат чеснока сразу заглушил отнюдь не слабые запахи копры, птичьего помета и шести коров, которых зен-калийцы дружными усилиями пытались водворить на палубу, подгоняя громкими мелодичными криками. Но коровы упрямились так, что дали бы сто очков вперед любым ослам.

– Сэр,— сказал капитан столь глубоким и густым голосом, что казалось, он доносился из машинного отделения,— я капитан, Аристотель Папайятокопулос. Моя… то есть я — к вашим услугам. Зовите меня просто — капитан Паппас. Здесь все меня так зовут, а то боятся ошибиться, выговаривая мое имя полностью.

– Ошибиться? — переспросил Питер.

– Точно так, сэр,— сказал капитан,— ни один еще не выговорил правильно. Кто говорит «Мангопулос», кто — «Бананопулос»…

Питер начинал чувствовать, что разговор с капитаном Паппасом вознаградит его за все издержки беседы с юношей, которого он принял за помощника капитана.

– Очень рад вас видеть, капитан,— начал он.— Меня зовут…

– Румба, танго, вальс,— перебил капитан и слегка наморщил лоб в раздумье,— полька, степ… Нет, нет… Квик степ! Рок-н-ролл, менуэт… Ага! Фокстрот!